| Articles |
PeritoНаправленияЕвропаФранция Африканские мамы и бедность по наследству: путеводитель по парижским гетто. Часть 1
Часть 1. История гетто от гастарбайтеров из Магриба до пригородной революции 2005-го.
Альбина Андреева текст Париж — это Лувр, Эйфелева башня и круассаны? Ну, не только. Это еще и место, куда приезжают мигранты со всей Европы, Африки и Ближнего востока. Большинство живет в пригородах, которые когда-то были центром промышленного бума, а теперь стали зонами социальной неустроенности. В мае 2019 года социолог Альбина Андреева отправилась со своим научным руководителем Евгением Варшавером в антропологическую экспедицию по парижским гетто, чтобы исследовать, как бедность и культурная изоляция воспроизводят сами себя. Вот ее рассказ о том, что происходит в этих районах. Не забудьте открыть инстаграм Альбины @formulagerona, в нем она делится тем, что не попало в текст. Это первая часть текста о парижских гетто. Она посвящена истории и причинам их появления. Во второй части читайте о том, как выглядит жизнь в гетто сейчас и что интересного там можно обнаружить.
«Мадам, нас самих домогаются эти женщины!»«Мадам, вы из России? Скажите, а в России делают странные вещи? А вы уже делали это?» Три пацана щурятся от майского солнца и охотно поясняют: «это» — то самое, между женщиной и мужчиной. И забрасывают вопросами: а муж есть? А где он? А что ты сделаешь, если тебя здесь изнасилуют? Парни подпирают стенку новенького офисного здания и кривляются что есть мочи. Мимо проезжает полицейская машина. Они улюлюкают вслед, потом снова рассказывают страшное и хихикают: у нас тут, мол, вечером как ни идешь — штабелями лежат голые женщины, всех насилуют. И делают круглые глаза: «Только не мы, мадам! Нас самих домогаются эти женщины. Ходят мимо и покачивают бедрами!» Какая удача! Это третий день нашего социологического исследования в пригородах, и мы, наконец, нашли тех самых плохих парней из бедных кварталов Парижа. Наверное, мне было бы жутко, не будь они совсем детьми: маленькие, щуплые, то стесняются и топчутся на месте, то нарочито кривляются и пытаются сбить с толку. Мы — это социологи из Москвы, я и мой руководитель. Мы изучаем «мигрантские» районы по всему миру, чтобы понять, как они складываются и при каких условиях приводят к формированию «гетто», территорий, где бедность передается по наследству, а каждый житель получает минус 500 очков по всем параметрам: образование, карьера, социальный статус. Каждый день мы погружаемся в машину, вооружаемся картой самых бедных кварталов региона Иль-де-Франс (пригороды Парижа примерно как Московская область) и колесим по тем самым районам, которыми ТВ любит пугать добропорядочных россиян. «О-о-о, русские, Путин!» — моментально оживляются парни, как только слышат, откуда мы. И принимаются изображать грозных сибирских мужиков, эдаких медведей, которые беспрерывно на всех быкуют. Двое из мальчишек не мигранты: их родители приехали не то из Туниса, не то из Марокко, а сами они родились во Франции. Третий, с темными кудрями и круглым лицом, рассказывает, что приехал из Турции. Его тут же перебивают и гогочут: «Il est migra-a-a-a-nt!»  Этих парней мы поймали в самой гуще французских кварталов, на границе городов Клиши-су-Буа и Монфермей в часе езды от Парижа. Именно отсюда в 2005 году начались самые масштабные бунты в истории Франции. Правда, сегодня эти места не похожи на гетто. Улица, на которой мы стоим, — сплошь новые офисные здания, а вокруг свежепостроенные малоэтажные кварталы в скандинавском стиле. Мимо снуют тетушки в цветистых халатах и хиджабах (наши хулиганы боязливо примолкают), африканские мамы, арабские подростки, мужчины из Турции и Магриба, с бородами и без. Белых французов на улице действительно почти нет. «Смотри, террористы, бах-ба-бах!» — снова дурачатся парни и тыкают пальцами в мечеть через дорогу. Я грожу им страшными русскими, пытаюсь вернуть разговор в социологическое русло: «А что вы хотите делать, когда вырастете?» От этого вопроса пацаны расцветают и отвечают с готовностью двоечников, обязанных подтвердить репутацию: «Я брошу школу, буду главарем квартала, все будут подо мной ходить и делать „биби“». — «Биби?» — «Ну, наркоту толкать», — ухмыляются пацаны, гогочут и принимаются изображать, кто как курит, нюхает и колет. Не проведи мы в кварталах пару недель, могли бы купиться. Но мы уже задавали этот вопрос многим и каждый раз получали самые разные ответы: учительницей французского, журналистом, футболистом, хозяином своей пекарни, воспитательницей в детском саду. Всего в 10 шагах от нас ярмарка в честь Рамадана, где такие же парни, как эти, нарезáли нам пахлаву, наливали марокканский чай и рассказывали совсем другое: «Ну, я хочу стать футбольным журналистом, а вот он будет адвокатом…» — остальные тут же переглядываются и хихикают. «А футбол смотрите? За кого болеете?» — спрашиваем мы. Это такой тест на «французскость», который мы придумали специально для парней. «Я болею за „Аякс“. Нет, за сборную Марокко не болею, только за сборную Франции». Один надувается: «А я не болею, потому что у них во французской сборной даже нет ни одного араба». Что бы ни говорили про бедные кварталы Франции, у здешних ребят большие мечты. Но место для их реализации не самое располагающее. Черная дыра на окраине мегаполиса«Да это же просто Черемушки», — недоумевает мой руководитель едва ли не каждый раз, когда мы приезжаем в очередной бедный квартал. Ни один человек, выросший в странах бывшего социалистического лагеря, не узнает французское гетто, даже если будет стоять в самом его центре. Большинство из них выглядят как типичный российский «спальник»: тихая зеленая местность, высотки, бетон и ничего лишнего. Но для французов так выглядит средоточие всевозможных социальных зол: бедность, преступность, нелегальная миграция, исламский фундаментализм. Панельки и бетон — это урбанистика, которая обесчеловечивает и способствует созданию гетто сама по себе. 
На французском бюрократическом языке такие районы называют уязвимой городской зоной, это своего рода «черные дыры» на окраинах мегаполисов, где проседают все социально-экономические показатели разом: уровень дохода, занятость, качество школ. В этих же районах наблюдается повышенная концентрация мигрантов, настолько, что исследователи говорят об этносоциальной сегрегации французских городов, а левые бьют тревогу по поводу «нового апартеида». Сегодня в 10 % кварталов с самой высокой безработицей коренное население составляет всего 10 %, а мигранты из Турции, Африки и Магриба — 75 %. В СМИ и простонародье такие районы называют просто «кварталы», «бедные пригороды» или «ситэ́». Репутация у них настолько дурная, что закрепилась в самом французском языке: «молодежь из кварталов» — термин, который обозначает что-то среднее между неблагополучным подростком и гопником арабского или африканского происхождения. «Язык кварталов» — сленг, на котором, как считается, говорят малообразованные жители пригородов. «Слушайте, да я как-то нанимал этих ребят на стажировку. Они чуть не в шлепанцах пришли! — простодушно рассказал нам один француз. — Говорят на сплошном жаргоне, ничего не понять. Ну как я такого человека посажу отвечать на звонки?». Панельки и безработица. Как Франция стала самым большим «двоечником» по интеграции мигрантов«О, у нас там было очень весело и дружно! Все перемешано! Снизу жил один армянин, а так португальцы, испанцы, магрибинцы, все вместе. Но понимаете, нас, как и их, дразнили в школе, не звали на дни рожденья, но мы все равно старались влиться. А они… Ну, их привезли 200 человек из одной деревни, и они и живут вместе, и общаются только между собой», — говорит Адольфо, пока я согреваюсь предложенным коньяком. Адольфо — энергичный француз с круглой головой, у которого мы снимаем жилье. Ему лет пятьдесят, и когда-то он был типичным мигрантом из Португалии: приехал ребенком, жил в мигрантском ситэ, а потом основал собственную строительную фирму и переехал. Теперь у него большой дом в одном из самых дорогих пригородов Парижа, белоснежный забор, каменные тропинки и кислотно-зеленая от майских дождей лужайка. Очередным вечером я возвращаюсь в этот старинный дом после тура по самым неприкаянным районам Франции. Льет всю неделю, ни Эйфелевой башни, ни Елисейских полей мы до сих пор не видели, сплошные бетонные «спальники». В темноте сад весь блестит от дождя, а под ногами что-то хрустит. «Аттансьон, эскарго!» — смеется 16-летняя дочь Адольфо, которая прикуривает прямо под дождем от тлеющего мангала. Я приглядываюсь: трава вокруг кишит жирными, размером с апельсин, улитками. Ну, хоть так удалось вкусить настоящей Франции. «Ну, нам тоже было несладко, но мы старались влиться, говорили на французском, а они даже в школе на арабском, — продолжает рассуждать Адольфо. И, подумав, замечает: — Хотя, может, им просто сложнее давался французский». 1950–1970-е: как Франция завозила мигрантовОни — это мигранты турецкого, африканского и магрибского происхождения, которые сегодня преобладают в самых бедных кварталах Франции. Когда-то, впрочем, эти районы были зоной самого бурного промышленного роста в истории страны. В 1950–1970-е годы именно здесь с нуля восстанавливали экономику Франции после войны. Автомобильные заводы, электростанции, химкомбинаты стремительно вырастали на окраинах мегаполисов, но рабочей силы не хватало, и на стройки века массово привлекали мигрантов: французов из сельской местности, испанцев, португальцев и французских подданных из Магриба и других регионов Африки.
Жить им всем было негде. Работники занимали аварийное жилье и строили трущобы прямо вокруг заводов. Чтобы справиться с наплывом новых жителей, власти стали возводить так называемые большие ансамбли — кварталы-гиганты, которые покажутся знакомыми любому, выросшему по эту сторону «железного занавеса»: панельки, типовая застройка, бетон, бетон и еще раз бетон. Бóльшая часть этих кварталов представляла собой социальное жилье, то есть квартиры, которые по доступным ценам сдавали в аренду госоператоры. Вначале сюда селили только граждан Франции, пока мигранты продолжали ютиться в трущобах: считалось, что они все равно потом уедут и вопрос их расселения решится сам собой. Так Франция собственными руками разделила жилье на то, что для французов, и то, что для мигрантов. 1970–1990-е: гетто вместо «плавильного котла»В 1970-х правительство решило: чтобы стать настоящими французами, иностранцы должны жить как французы, — и открыло социальные кварталы для мигрантов. Цели были самые гуманистические: обеспечить интеграцию, смешать коренных и некоренных граждан в одном большом «плавильном котле» многоквартирных домов, предоставить мигрантам достойные условия жизни наравне со всеми. Но что-то пошло не так. Примерно в это же время во Франции случился расцвет «субурбии»: обеспеченные французы стали покидать бетонные высотки ради чистого воздуха и собственного дома с лужайкой, совсем как Адольфо. В итоге мигранты не перемешались с французами, а заместили их в социальных кварталах и старых промышленных пригородах.
Концентрация приезжих на окраинах стала неуклонно расти, и к 1990-м там образовались районы, где их доля колебалась от 50 до 90 %. Вокруг мегаполисов образовалось два пояса пригородов: новая, благополучная одноэтажная Франция для белых и старые промзоны для бедных и мигрантов. 1990–2000-е: ребят из этих кварталов никуда не возьмутВ 1990-х случилась деиндустриализация. Предприятия в пригородах стали массово закрываться, и мигранты первыми попали под удар: иностранцы неевропейского происхождения теряли работу в два раза чаще, чем французы. Так в 1980–1990-е годы в пригородах стали жить не просто мигранты, а массово безработные мигранты. Дальше события развивались по спирали. Безработные жители кварталов не имели источников дохода и втягивались в подпольную экономику. В пригородах расцвели наркотрафик, угоны машин, воровство. Власти пытались задавить эти процессы силой. Чем жестче действовала полиция, тем больше обострялось противостояние. Очень скоро появились первые жертвы: парни из кварталов, погибшие в ходе полицейских задержаний, жители кварталов, пострадавшие в перестрелке между бандами квартала. 
Инциденты провоцировали локальные протесты, протесты выливались в стычки с полицией, и насилие выходило на новый виток: преступления на почве ненависти. Левые обвиняли власти в расизме и произволе, правые призывали остановить миграцию и навести порядок в кварталах. Сами жители кварталов остро чувствовали свою исключенность и все больше закрывались от внешнего мира, который их не признавал. «Мы не писали наши настоящие адреса в резюме. Все знали, ребят из этих кварталов никуда не возьмут, — рассказывает Инес, социолог и этнограф. Она выросла в одном из худших ситэ Парижа, а теперь работает с мэрией над интеграцией мигрантов и беженцев. — Как-то один чиновник увидел в документах мой адрес, и у него аж брови вверх поползли: „А, все-таки из этих мест можно вырваться?!“» Чем дальше, тем больше конфликт приобретал колониальные черты. С одной стороны благополучная буржуазная Франция, преимущественно белая, с «хрустом французской булки» и образованием в частных школах. С другой — депрессивные рабочие ситэ, населенные безработными и мигрантами, которых нужно интегрировать, вылечить от наркозависимости и приучить к светским ценностям. «Мы видели, как наших родителей унижали из-за того, что они не знают языка или не могут найти работу, — говорит Инес, не скрывая негодования. — Как их шпыняли в разных учреждениях. Мы видели, как они ходили, опустив голову. Мы выросли, зная, что французское общество нас не примет». Бунты 2005 года. Великая пригородная революцияК 2005 году проблема пригородов стала тикающей социальной бомбой. Гибель подростков в разборках между бандами стала политической темой, как и гибель молодежи из кварталов от рук полиции. Правительство уже успело запретить ношение религиозных символов в школе — «закон о хиджабе», как прозвали его в СМИ, — и вовсю вело войну с наркотрафиком. Саркози, тогда министр внутренних дел, объявил молодежь из пригородов одной из главных угроз французскому обществу. «Вам надоела эта банда отбросов, да? Ну, мы вас от них избавим!» — красноречиво обещает он на камеру за два дня до самых масштабных беспорядков в истории Франции. Со всех сторон его осаждают и освистывают толпы, он в самой гуще кварталов. Бомба разорвалась в Клиши-су-Буа, в «спальнике» в 50 километрах от Парижа, 27 октября 2005 года около 17:00. Восемь подростков возвращались домой с футбола и проходили через стройку. Один из местных жителей вызвал полицию: он заподозрил, что молодые люди решили что-то украсть. Как только приехали полицейские, ребята бросились врассыпную. Власти потом будут настаивать, что именно приезд полицейских помешал преступникам совершить кражу. Сами подростки расскажут, что они не имели при себе документов и боялись, что опоздают домой на ужин, если полиция их задержит. «Нам просто надоело, что нас все время останавливают!» 
Полицейские бросились в погоню за ребятами. Примерно в 17:32 один из представителей власти заметил, что несколько ребят скрылись в лесу и направились к трансформатору. «Если они проберутся на территорию электросетей, я недорого дам за их шкуру», — сообщил полицейский своим коллегам по рации. Эти переговоры потом станут важной уликой против полицейских, которых будут судить по статье «Оставление в опасности». В 18:12 двое подростков, Зиед и Буна, были мертвы. Они действительно забрались в трансформаторную будку и сгорели заживо от удара током. Третий выбрался с тяжелыми ожогами. Трагедия вызвала волну ожесточенных столкновений с силами порядка. В ходе одной такой стычки жандармы случайно забросили дымовую шашку прямо к дверям местной мечети, где в это время проходила молитва. Из-за Рамадана людей было больше, чем обычно. Паника, испуганные верующие, спешная эвакуация. Новость о происшествии разлетелась мгновенно, и после этого вспыхнула уже вся Франция. Три недели бедные кварталы всей страны буквально полыхали огнем: молодежь поджигала машины, забрасывала камнями полицейских, громила общественные здания.
В хронике сохранились кадры: пылающие баррикады, тяжело вооруженные полицейские, на фоне крики «Аллах акбар!». Через огонь и дым к полицейским выходят взрослые: родители, учителя, местные имамы. Они обмотаны плакатами «Уважения нашим детям!» и пытаются вести переговоры. Полицейские, в свою очередь, готовятся штурмовать высотку, из которой их забрасывали камнями и горящими предметами. Три недели беспорядков, девять тысяч сожженных машин, три тысячи арестов — таков был итог бунтов. Процесс против полицейских, которые преследовали подростков и оставили их в опасности, продолжался еще 10 лет, но их признали невиновными. Беспорядки 2005-го вколотили последний гвоздь в «крышку» пригородов: после погромов предприниматели не решались открывать магазины, а сами названия кварталов врезались в память всем французам. Именно тогда название «Клиши-су-Буа» стало синонимом гетто в худшем его понимании. Немногие французы здесь бывали, но каждый знает про это место. «Куда она поехала? Одна?!» — непроизвольно выдает знакомая парижанка, как только слышит название города. «Быдлопригород, — однозначно характеризует другой француз, выросший в Страсбурге. И воспроизводит расхожую фразу: — Туда даже полиция не суется». Клиши-су-Буа. Самое страшное геттоТурок, который не любит мигрантов«70 % молодежи здесь не имеют будущего, — категорично заявляет нам почтенный турок. — Они даже не пытаются найти работу! Живут на пособия, спят до обеда, вечером продадут наркоты и снова спать». Он угощает нас кофе в собственном баре на улице Турель в Клиши-су-Буа. Очевидно, это почти центр города. По крайней мере, именно здесь сосредоточены всевозможные магазинчики, разномастные овощные лавки, «Салон чая» цвета карри и розовые «Марокканские сладости». Вывески пляшут и наползают друг на друга, и этот визуальный шабаш напоминает площадь у вокзала в каких-нибудь Химках. Наш турок — местный старожил, он обитает здесь с 1980-х и уезжать не собирается, но эмоционально костерит местную молодежь. «У парней из этих кварталов свои понятия. Им нужно показать, что они мужчины, вот они и пускаются во все тяжкие, прогуливают школу, торгуют наркотой, — поясняет он мне, пока его молодой сын, лет до двадцати пяти, с любопытством нас разглядывает. — А вот девчонки сидят по домам, потому что семья и братья их контролируют. Если девушке надо встретиться с парнем или просто погулять, она обязательно уйдет в другой квартал и район, чтобы ее не увидели». Сам он из турок-христиан, так что, наверное, неудивительно, когда он так же категорично проходится по местным мусульманским авторитетам: они, мол, промывают мозги молодежи, религия накладывается на «пацанские понятия», и на выходе получается гремучий радикальный коктейль. «А вообще, Франция слабая и европейцы слабые, — неожиданно заключает он. — Они забыли свои корни, свою религию. Французы же католики, вы знаете? А мигранты не забыли, и они завоюют Европу. Правда, Франция сама виновата: сами загоняли мигрантов в эти ситэ, а теперь вот что получилось». Он, как и все, уверен, что проблемы в городе — из-за больших кварталов: именно в этих бетонных джунглях концентрируется разнообразная беднота, молодежь сбивается в стаи и живет по собственным законам. «Да-а-а-а, 20 лет назад здесь было страшно на улицу выйти, — задумчиво протягивает турок. — Но теперь тут безопасно: все эти высотки посносили». Отправляет нас искать гетто в Шен-Пуантю, это квартал в семи минутах ходьбы. Шен-Пуантю. Хорошие девочки из плохого кварталаМы ныряем вглубь кварталов. Пересекаем широкое зеленое поле и еще несколько неприметных районов. Заглядываем в почтовые ящики: есть Хосе и Хавьеры, турки с фамилиями на -оглы, арабы и африканцы, которых мы узнаём по именам, будто из французской сборной — Нджомбе, Кунада, Бурагба Афрауихафид. Европейский среди этих фамилий, действительно, мало, но дома выглядят аккуратно, вокруг тихо и зелено. Майское солнце светит так настырно, что искать следы бедности и упадка почти невозможно. Мы чувствуем, что нас обманули: ни банд, ни разрухи. Пока не доходим до Шен-Пуантю, квартала-чемпиона среди всех плохих районов Франции. Буквально худший район в худшем пригороде страны. И, пожалуй, единственный район Парижа, который действительно выглядит как гетто. 
«Похороним Францию» — красноречиво сообщает надпись на обшарпанной стене подъезда. «Государство убивает» — накорябано рядом. По пути попадаются брошенные или сгоревшие машины — эхо уличных беспорядков, произошедших здесь в 2005 году. Всего здесь около 10 домов: два-три гиганта сигаретно-коричневого цвета и несколько пятиэтажек. Дома-гиганты готовят к сносу, и это хорошо заметно. Они буквально разваливаются. Многие здания обтянуты сеткой, чтобы облицовка не упала на головы прохожим. У домов стоят переполненные мусорные баки, и в ошметках еды копошатся тучи голубей. Чтобы зайти в дом, приходится идти прямо сквозь них. Нас явно замечают, будто пятно в привычном пейзаже, но говорить не хотят. Молодая арабская женщина с детьми отмахивается и стремительно уходит за покупками. Долговязый парень в трико шмыгает мимо, не дав нам сказать и двух слов. Кажется, тут устали от репортеров и социологов всех сортов. «Ой, да тут местные парни сами харассят полицию, — смеются пять черноглазых девчонок, на вид из Индии или откуда-то рядом. — Сначала полиция гоняется за ними, а потом они за полицией!» Мы поймали их в местном торговом центре, когда уже совсем отчаялись разговорить взрослых. ТЦ находится в середине квартала и смахивает на старые универмаги в российской глубинке: бетон, магазины дешевой одежды, пахнет фастфудом — пиццами, турецкими донерами, какими-то местными пирожками.
Подьезд в Шен-Пуантю
Внутри почти нет женщин, зато в тускло освещенных столовках чинно заседают разнообразные мужчины от 40 до 60 лет. Арабы, турки, африканцы, чьих лиц почти не видно в темноте, бесконечно курят и попивают кофе из крошечных бумажных стаканчиков. Кажется, это вроде советских гаражей или дворовых клубов по домино — мужское пространство для философствования. Наши девчонки в этом универмаге как яркое пятно. Им по 12–14 лет, смуглые, черноглазые, с цветными резинками в волосах и яркими школьными рюкзаками. Они шуршат шоколадками и наперебой рассказывают: «Да, нам тут очень нравится!», «В школе учителя такие хорошие, столько для нас делают!», «Я хочу быть учительницей французского!», «А я пожарным!», «А я — доктором медицинских наук!», «Россия? О, у нас есть русские в классе!», «Я мечтаю увидеть Москву и Киев!», «А я буду жить в Нью-Йорке и еще в Канаде!» Все, кроме одной, родились и выросли уже здесь. Их родители приехали во Францию из Пакистана, Бангладеш и Шри-Ланки. Они говорят по-французски, одеваются как французские девчонки и без колебаний отвечают: «Ну конечно, мы чувствуем себя француженками, а кем же еще? Мы и говорим только по-французски». Мы задаем им контрольный вопрос про сгоревший Нотр-Дам — еще один наш экспресс-тест на «французскость», авторская социологическая разработка. Девчонки вздыхают: «Ох, нам было так грустно, когда он горел, это же символ нашей страны! Одна из наших учительниц даже плакала». «Fuck France!» и поэзия АУЕ«Да, тут безопасно» — заверяют нас девчонки. Правда, по вечерам одни они не гуляют, и вообще, тут есть «плохие люди», с которыми они не пересекаются: те вроде как торгуют наркотиками, а могут напасть и похитить. Мы знаем, о ком они говорят: снаружи торгового центра «пасется» с десяток высоких африканцев. Иногда эти парни подходят друг к другу, перебрасываются парой слов, но в целом стоят будто без особых дел. Вообще много ничего не делающих мужчин, пожалуй, главный видимый признак кварталов. «Подойдем к ним?» — трусливо спрашиваю коллегу. — «Не, не стоит». Таких же можно увидеть у обшарпанных подъездов то тут, то там. Очевидно, именно эти парни отвечают за грозную репутацию квартала, но то ли днем у них тихий час, то ли с 2005-го многое изменилось, но со стороны трудно увидеть в них «главную угрозу Франции», как это называл тогдашний министр внутренних дел Николя Саркози. Через неделю я приезжаю сюда одна и завязываю с ними разговор. Мы стоим в подъезде гигантского дома-коробки. Двое африканцев, слегка за двадцать, у одного за ухом лихо торчит сигарета. Худощавые, в джинсах и олимпийках, они похожи сразу на всех дворовых пацанов, которых я видела в детстве. Такие пробирались по вечерам в мой детский садик, оккупировали летние веранды и оставляли наутро горы окурков и бутылок. Мы, малыши, были уверены, что они бандиты. «Да, мы тут выросли. Нет, мы не хотим никуда переезжать. А как вы относитесь к черным?» — «Хорошо отношусь», — говорю я. — «Да, — довольно равнодушно замечают они, — это хорошо. Черные такие же люди, как и все». Кожа у них очень темная, а пальцы длинные и белые как молоко. Они смотрят на меня мутными глазами и с недоумением, будто пытаются найти мне, хорошей девочке из мира хороших девочек, место в своей картине мира. И не могут взять в толк, чего я к ним прицепилась.  Когда я говорю, что из России, это будто бы разрешает их дилемму: кажется, русские для них такие же хулиганы Европы, как они сами. «Да, мы любим Россию. Путин — сильный лидер». Но недоумение на их лицах остается, и они решают не обращать на меня внимания, начинают курить и говорить о своем. Я переключаюсь на подъезд. На улице потеплело, и теперь здесь пахнет чем-то сладким. Внутри довольно грязно, а перед почтовыми ящиками прямо в воздухе зависли жирные летающие насекомые. Хочется вернуться домой и вымыться. На стенах — разнообразные нарисованные пенисы и пацанско-мизогинные надписи в духе АУЕ: «Похоронить Францию!», «Fuck France!», «Не корми свою женщину, пока голоден твой друг». К нам присоединяется не то турок, не то магрибинец лет сорока с помятым лицом. Он бросает на меня беглый взгляд, но ему, в общем, тоже нет до меня дела. Выясняется, что надписи — его творения, а он эдакий поэт из квартала. Ухмыляется: «Хотите переведу?» — «Тут что-то вульгарное?» — «Можно и так сказать». —«Тогда не надо». Не место, а идея. Почему гетто — в головах?Пока я блуждаю по району и общаюсь с их жителями, у меня в голове зреет вопрос, почему так. Почему у одних ребят из гетто большие мечты, а у других только замуты в подъезде и гонки с полицией? В 2008 году ученый Дидье Лапейронни прожил в одном из неблагополучных кварталов Франции полгода и пришел к выводу, что гетто — это не место, а общественное устройство, особенный социальный порядок, который определяет отношения между жителями самого квартала и внешним миром. Другими словами, можно жить в гетто и при этом не жить в нем. Хорошие девочки из Южной Азии не живут в гетто. Пусть они и прописаны в нем, но их жизненный мир лежит в другой плоскости, они мечтают стать врачами и пожарными, хотят увидеть мир, не чувствуют дискриминации. Малыши-плохиши, которые обещали «стать боссами» и делать «биби», подростки, которые дерутся стенка на стенку, ортодоксальные мусульмане, не пускающие дочерей на улицу, живут в самом сердце гетто и сами же его создают. От чего это зависит? Адольфо, у которого мы снимали дом, уверен, что жители гетто сами изолируются. Почтенные турки-христиане говорили, что во всем виноваты эти бетонные коробки и фундаменталисты. Пацаны-хулиганы отчаянно заверяли: мадам, мы хотим торговать наркотой, потому что это круто! «Да, — невозмутимо говорит Кристин, энергичная француженка из городской управы, — дети здесь действительно начинают зарабатывать в восемь лет. Не все поголовно, но такое есть. Я видела восьмилетних мальчиков, у которых по 800 евро в кармане». Мы сидим в ее кабинете в мэрии. Это очень французское здание XIX века, на окнах кадки с цветами, во дворе маленький, но пышный сад, а в саду два фонаря из кованого железа. Кристин занимается городской политикой уже много лет и рассказывает, как выглядит типичный «карьерный путь» шпаны из французских кварталов.  «Смотрите, у мадам две работы и пять детей. У нее ни на что нет денег, а месье уехал или у него несколько жен. И вот она работает днями и ночами. Я знаю мам, которые работают на двух работах, уезжают в пять утра, потому что транспорт не ходит, возвращаются в 16:00, забирают детей из школы и снова идут на работу в восемь вечера и работают до трех ночи, — Кристин делает паузу. — Очень, очень много мам-одиночек. Как рассуждают дети? „Мама на работе, так что я пойду гулять, а мне всего три или восемь. Я зависаю с другими ребятами, они тоже сами по себе, и мы уже в этом возрасте начинаем зарабатывать, потому что старшие нас попросили постоять на стреме“. Так их и затягивает в эту воронку». Пока родители пытаются выжить на нескольких работах, воспитанием маленьких занимается улица. А улица — это те, кто прошел школу 1990-х, жег машины в 2005-м, кто торгует наркотиками или просто уверен, что французское общество презирает мигрантов. Потом эти дети вырастают и не видят никаких перспектив, кроме преступности. На все это накладываются трудности миграции. Родители часто не говорят по-французски и не могут следить за успеваемостью в школе, так что многие дети просто не получают аттестат. В довесок менталитет: если нет отца, то вытащить парня с улицы в разы труднее. И сверх этого — транспортная изоляция. «Я все понимаю, — говорит Кристин. — Тебе 18 лет, и нужно два часа ехать, только чтобы подать резюме в центр занятости, а в это время твой друг спокойно зарабатывает на травке. Конечно, тут сложно устоять. Но не все торгуют наркотиками, есть те, кто взялся за ум, наладил свою жизнь». Я спрашиваю напрямик: «Это правда, что молодежь просто продает наркоту и живет на пособия?» — «Проблемы молодых сложнее. Их годами принижали, дискриминировали, потому что ты черный, потому что ты араб, потому что ты из квартала Ле Боске. Да, во Франции все еще есть такое! — возмущенно говорит Кристин, словно и сама обижена на соотечественников. Она вдруг выглядит очень усталой. — Эта дискриминация шокирует. Конечно, если у тебя в резюме фото Мохаммеда, работодателям это не нравится. Ребята мне говорят: „Да мы стараемся, везде посылаем резюме, но нас нигде не берут“».
Дата публикации 04.06.2022
Альбина Андреева текст
Марина Климова коллаж Cottonbro/Pexels.com, Anthony Tan/Unsplash.com фото для коллажа | |
